Философия как личный опыт. Часть 2

...продолжение. В начало

А.Л. Никифоров  

Однако исходные определения и принципы научной теории подвергаются эмпирической проверке, и в ходе этой проверки выясняется, что они представляют собой не просто лингвистические соглашения, а подлинные описания реального положения дел. Система же философских определений и соглашений не подвергается и не может быть подвергнута такой проверке, она всегда остается в плоскости языка, следовательно, не может рассматриваться как описание реальности.

Именно благодаря тому, что философские утверждения не представляют собой интерсубъективно проверяемых описаний, они и не являются общезначимыми - в том смысле, что каждый, кому понятно их значение, должен соглашаться с ними. "...В результате работы философии, - замечает по этому поводу В.И.Вернадский, - нет общеобязятельных достижений - все может быть не только подвергнуто сомнению, но, что важнее всего, это сомнение может войти как равное в организацию философской мысли каждого времени. В отсутствии общеобязательных достижений заключается резкое отличие результатов философского творчества от построения Космоса научной мыслью..."7

Если некоторое утверждение непроверяемо и ничего не описывает, то нет никаких оснований, которые заставили бы нас согласиться с этим утверждением. Истину мы вынуждены принимать в силу объективных обстоятельств: мы не можем отвергнуть истину, принять ее заставляет нас внешняя необходимость. Но что заставляет нас принимать философские утверждения? Только субъективные, национальные, классовые и тому подобные предпочтения, а они различны у разных людей. Поэтому разные люди будут принимать разные философские утверждения и системы. "Всякая мыслящая личность может выбирать любую из философских систем, создавать новую, отвергать все, не нарушая истину"8.

Все это свидетельствует о том, что к философским утверждениям понятие истины неприменимо. Истинностная оценка имеет смысл лишь для интерсубъективно проверяемых и общезначимых описаний. Философские утверждения таковыми не являются. Следовательно, они не могут оцениваться как истинные или ложные.

В конце концов этот вывод является непосредственным следствием простого, очевидного, но, как мне представляется, решающего аргумента. Эмпирически констатируемый плюрализм философских систем, направлений, концепций неопровержимо свидетельствует о том, что философские утверждения не находятся в истинностном отношении к миру. Если бы в сфере философии речь могла идти об истине, то плюрализм был бы невозможен: давным-давно была бы выделена истинная система философии - философская парадигма, которая объединила бы вокруг себя подавляющее большинство философов всех стран, и развитие философии пошло бы точно так же, как происходило развитие конкретных наук. Но этого до сих пор не произошло.

Более того, именно в ХХ в. - веке громадных успехов науки и экспансии ее во все сферы человеческой деятельности - резко возросло и разнообразие философских систем и направлений. Более ста лет назад, в 1886 г., Ф.Энгельс писал: "...это понимание (Марксово понимание истории. - А.Н.) наносит философии смертельный удар в области истории точно так же, как диалектическое понимание природы делает ненужной и невозможной всякую натурфилософию. Теперь задача в той и в другой области заключается не в том, чтобы придумывать связи из головы, а в том, чтобы открывать их в самих фактах. За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, таким образом, еще только царство чистой мысли, поскольку оно еще остается: учение о законах самого процесса мышления, логика и диалектика"9. Здесь совершенно верно замечено, что, как только некоторая область исследования начинает пользоваться научными методами и оказывается способной устанавливать истину, философским спекуляциям в этой области приходит конец.

Однако в своих размышлениях о судьбах философии Энгельс, по-видимому, неявно принял позитивистскую точку зрения 0. Конта - его закон трех стадий интеллектуального развития человечества: за теологической следует метафизическая стадия, которая, в свою очередь, сменяется позитивной, или научной, стадией. Вероятно, Энгельс полагал, что философия уже умирает, теснимая со всех сторон наукой, и создание материалистического понимания истории нанесло ей последний, "смертельный" удар. Но философия, как известно, не умерла, и, несмотря на громадные успехи науки и чудовищное давление идеологической и политической пропаганды, загнавшее философию в самый темный угол общественной культуры, наш век дал философии больше, чем любое из предшествующих столетий. А что будет в следующем, XXI веке, который, быть может, окажется более благоприятным для работы философов и для философии?!

Растущее разнообразие философских систем и концепций - решающий аргумент в пользу тезиса о том, что понятие истины к философии неприменимо. Мы можем говорить о приемлемости, о полезности, об убедительности философских утверждений, но не об их истинности! Добавив это соображение к тем, которые были высказаны, мы получаем достаточно серьезное основание для нашего главного вывода: философия принципиально отлична от науки. 


Особенности Философского Творчества

Этот вывод можно подкрепить анализом некоторых особенностей процесса философского творчества, которые существенно отличают его от творчества ученого. Вместе с тем, такой анализ может оказаться полезным и для самопознания философии.

Первичная и вторичная работа. По-видимому, многие из нас, посмотрев на длинный список работ, написанных и опубликованных за 10-20-30 лет деятельности в области философии, с огорчением обнаружат, как мало в этом списке статей, тем более - книг, которые были написаны на новую для нас тему, написаны под влиянием внутреннего интереса, в которые была вложена частичка ума и сердца, и как много статей, написанных на заказ, на давно известную и основательно надоевшую тему, на чужой вкус и стандарт. Работы первого рода можно назвать "первичными", или, если угодно, "творческими"; работы иного рода - "вторичными". Соотношение первичных и вторичных работ в деятельности разных философов будет, конечно, различным, однако лишь очень немногие из нас могут похвалиться тем, что никогда не писали вторичных работ.

С большой долей уверенности можно предположить, что философ любит свою профессию, ему нравится размышлять над мировоззренческими проблемами, сплетать логические сети абстракций. И когда его увлекает некоторый вопрос, над решением которого он бьется недели, месяцы, иногда - годы, то только устойчивый интерес, искреннее внутреннее побуждение способны заставить его неотступно - в учреждении и дома, днем и вечером, на улице и в метро, даже на рыбалке - думать, размышлять, искать решение. И в найденном, наконец, решении выражаются особенности его интеллекта, мировосприятия, его личности. Сам же этот процесс - поиски, разочарования, находки - доставляет ни с чем не сравнимое наслаждение (сродни тому восторгу, который испытал Пушкин, закончив "Бориса Годунова"). Таким образом, мы можем сказать: первичная, или творческая, работа есть работа, совершаемая свободно под влиянием внутреннего интереса над новой для автора темой или проблемой, результат которой выражает взгляды, идеи, вкусы автора, которая, наконец, доставляет удовольствие.

Вторичная работа побуждается не внутренним личным интересом, а внешними обстоятельствами. Действительно, часто мы пишем не потому, что нам интересно было размышлять над некоторой проблемой или овладевать новой для нас темой, не потому, что в душе выросло непреодолимое желание высказаться, а потому, что это требуется, скажем, планом, что есть надежда на получение гонорара, что нужно защитить диссертацию и необходимы какие-то публикации. Ясно, что такая работа над уже известной или неинтересной для нас темой не может доставить большого удовольствия и чаще всего оказывается утомительным, скучным занятием. Ясно также, что возможности творческого самовыражения здесь сильно ограничены как необходимостью сообразоваться с внешними требованиями, так и внутренним отвращением, да самовыражение и не является целью такой работы.

Легко заметить, что различие между первичной и вторичной работой в значительной мере субъективно: первичное для меня может быть вторичным для другого. Это различие, кроме того, не является четким: в любой статье могут быть элементы как первичной, так и вторичной работы; работа, начатая как вторичная, может вызвать искренний интерес и превратиться в первичную и т.п. Наконец, это различие почти ничего не говорит об общественной ценности работы: первичная для меня работа вполне может оказаться тривиальной пустышкой для философского сообщества. Зачем же в таком случае нам нужно это туманное различие?

С одной стороны, чтобы указать на засоренность нашей философской литературы ремесленными поделками, изготовление и чтение которых ничего не дает ни уму, ни сердцу как автора, так и читателя. С другой стороны, можно утверждать: только первичная, творческая работа вносит реальный вклад в философию, ибо только такая работа может оказаться новаторской не для одного автора, но и для философии в целом. У вторичной работы такой возможности заведомо нет.

Конечно, можно неплохо прожить, занимаясь всю жизнь только вторичной работой, т.е. переписывая, повторяя, комментируя то, что было придумано другими. Причем даже этот тяжелый труд имеет свои маленькие радости. Однако если вы - философ, если вас действительно интересуют философские проблемы, если вам есть что сказать, то вы хотя бы иногда будете испытывать почти непреодолимое желание написать первичную работу. Когда такое желание пропадает безвозвратно, это знак того, что философ умер вас.

В дальнейшем мы будем говорить только о первичной работе.

Выбор темы или проблемы. Как обстоит дело в науке? Согласно представлениям большинства современных философов науки, здесь имеется круг общепризнанных проблем, вопросов, задач. Ученый выбирает для себя задачу, руководствуясь внутренним интересом, общественной значимостью проблемы, сознанием границ своих способностей и т.п. Как правило, ученые не ставят перед собой и не разрабатывают таких проблем, которые не признаны в качестве таковых научным сообществом.

Как мы уже отмечали, проблем в этом смысле в философии нет и отчасти это объясняется отсутствием единой парадигмы. Проблемы, волнующие одних, часто неинтересны и даже бессмысленны с точки зрения других. И даже в рамках одной философской системы, в частности, в нашей марксистской философии, на большую часть вопросов ответы уже имеются. Довольно трудно указать философский вопрос, на который все еще нет ни одного ответа. Поэтому философские сочинения часто начинаются довольно стандартно: "Иванов решает данную проблему так, Петров решает ее иначе, а я, Сидоров, предложу третье решение". Ответы есть, дело в том, что эти ответы не удовлетворяют тебя.

Таким образом, исходный пункт философского исследования - не вопрос, не проблема, с которых, по мнению Поппера, начинает наука, а субъективная неудовлетворенность существующими решениями и желание устранить эту неудовлетворенность. Часто она носит довольно-таки неопределенный характер: какая-то неясность, смутное подозрение, что здесь что-то не так.

Поскольку неудовлетворенность возникает в значительной мере стихийно и заранее весьма трудно предсказать, что именно вызовет у вас сомнение, постольку можно было бы даже сказать, что не философ выбирает тему своего исследования, а скорее тема выбирает, захватывает его, отвечая каким-то глубинным пластам его духа. Поэтому когда вы встречаете человека, спрашивающего, над чем бы ему поработать, поразмышлять, на какую бы тему ему написать статью, то можно предположить, что у него еще не проснулся интерес к философии или ему нужно сделать вторичную работу.

Поиск решения. Философ вступает в схватку с проблемой безоружным, и в этом заключается еще одна особенность философского исследования. У философа нет ни приборов, ни инструментов, он не может поставить эксперимент или провести наблюдения, ему не помогает математика и даже сама логика. В его распоряжении, как говорил Маркс, только сила абстракции. Философ изучает работы тех авторов, которые думали над интересующим его вопросом или близкими вопросами, и размышляет. Как возникает решение, мысль, нужное слово? По-видимому, процесс философского открытия напоминает тот, который описан А.Пуанкаре и Ж.Адамаром как характерный для математики10. Однако оставим в стороне вопросы психологии и допустим, что решение найдено, крик "Эврика!" прозвучал.

Простейшей ситуацией будет та, когда вам действительно удалось изобрести совершенно новую мысль, никогда ранее не встречавшуюся в литературе.

Увы, гораздо чаще встречается случай, когда, предложив некоторое решение, высказав некоторую мысль, вы (обычно с помощью "доброжелательных" коллег) обнаруживаете, что эта мысль, это решение или что-то весьма похожее уже давно кем-то высказаны и даже не один раз. По-видимому, в науке такое бывает гораздо реже. Встречаются, конечно, ситуации, когда одно открытие делается независимо разными людьми (известный пример: переоткрытие в 1900 г. законов наследственности Г.де Фризом, К.Корренсом и Э.Чермаком, сформулированных Г.Менделем в 1865 г.), но вряд ли найдется ученый, который всерьез будет переоткрывать дифференциальное исчисление или заново формулировать известные газовые законы. В философии же это случается на каждом шагу. Человек изобретает, строит концепцию, а потом вдруг осознает, что построенная им концепция весьма сильно напоминает построения И.Канта или А.Бергсона. Именно поэтому взаимная критика философов так часто начинается (а порой и заканчивается) с установления сходства идей критикуемого коллеги с идеями какого-либо известного философа.

И все-таки каждый философ знает, что здесь нет вульгарного плагиата. Близкие по душевному складу личности будут давать сходные ответы на стоящие перед ними вопросы. Это объясняет взаимное сходство даже вполне самостоятельных решений. Важно то, что если такие ответы даются в разных исторических обстоятельствах, то они каждый раз будут содержать в себе нечто новое, т.е. будут сходны, но не тождественны.

Но что же представляет собой решение? В науке это ответ на некоторый вопрос, решение задачи, доказательство какого-то утверждения, формулировка закономерности, короче говоря, это - новое знание об исследуемой области явлений. Философ, как правило, не открывает новых фактов и законов, не выдвигает проверяемых гипотез, не строит теорий для объяснения фактов. Его задача - найти и в систематической форме выразить свое понимание мира и свое отношение к нему. Для этого философ изобретает новые понятия или переинтерпретирует известные, изобретает новые связи понятий, выявляет скрытое или придает новое содержание понятиям. Примером могут служить известные философские понятия материи, духа, добра, прекрасного и т.п., которые в каждой философской системе получают новое истолкование, новую интерпретацию. Оценивая философский результат в самом общем виде, можно сказать, что он всегда представляет собой создание нового смысла. Обсуждение понятия смысла здесь было бы неуместным. Отметим лишь, что если научное знание мы истолковываем как отражение действительности, то смысл выражает отношение человека к действительности.

Итак, найден новый смысл, новая интерпретация. Но это - лишь первый, хотя и принципиально важный, шаг долгого пути.

Разработка решения. Мало изобрести новый смысл, придать новую интерпретацию понятию или утверждению, увидеть новую связь понятий. На это способны многие люди, но, увы, многие на этом и останавливаются. Немало встречается остроумных людей, высказывающих в коридоре или за чашкой кофе блестящие идеи, но пишущих мало и тускло. От философа требуется умение и желание развить найденное решение. В общем, это развитие заключается в следующем: опираясь на найденный смысл, философ переосмысливает (переинтерпретирует) известные понятия и утверждения, находящиеся в связи с его результатом. Так формируется новый взгляд на мир. Чем более последовательно и широко способен философ развить следствия найденного решения, тем более значительным будет его достижение. Отметим некоторые моменты этого процесса.

а) Опираясь на свой результат, философ переформулирует исходную проблему так, чтобы полученный результат оказался решением этой проблемы. Таким образом, сначала находится решение, а потом под это решение формулируется проблема. И это вовсе не какая-то неблаговидная уловка. Мы уже отмечали, что философское исследование чаще всего начинается с некоторой беспокоящей неясности. Когда вы находите понятия, утверждения, устраняющие беспокойство, вносящие ясность, только тогда вы получаете возможность четко осознать, что именно вас не удовлетворяло, и выразить это в виде ясно сформулированной проблемы. Поэтому не всегда следует верить философу, который пишет: "Передо мной встала проблема, я подумал и решил ее". Нет, часто он сначала находит некий результат, а затем изобретает задачу, решением которой будет этот результат.

б) Философ отыскивает также основания своего результата, т.е. какие-то общепринятые положения, факты, данные науки и т.п., из которых полученный результат следует. Некоторые из них действительно могли подтолкнуть его в определенном направлении, однако теперь он собирает даже тот материал, о котором он и не думал до того, как нашел решение. Это нужно ему для того, чтобы представить свой результат в качестве логического следствия подобранных оснований. Философы обычно избегают говорить: "Я принимаю это потому, что мне это нравится, что я так хочу, чувствую, верю". Вместо таких шокирующих заявлений они предпочитают создавать у читателя такое представление: стояла некая проблема, был собран такой-то материал, который логически привел именно к данному решению проблемы.

в) Развитие следствий полученного результата заключается, по сути дела, в разработке новой интерпретации известных понятий, утверждений, проблем. Хороший результат в идеале должен приводить к переинтерпретации всех философских понятий и к созданию нового взгляда на мир. Так возникают великие философские системы - Канта, Гегеля, Шопенгаузра, Маркса. Однако требуются чудовищные усилия для того, чтобы последовательно развить новое мировоззрение и справиться со всеми трудностями на этом пути. Например, Маркс в "Капитале" начинает с той идеи, что все богатство капиталистического общества представляет собой совокупность товаров. Последовательное проведение этой идеи потребовало показать, что и земля с ее лесами и водами, и произведения искусства, и даже сам человек являются товаром. А для этого нужна большая изобретательность и упорный труд. У нас на это, как правило, не хватает времени, поэтому мы обычно ограничиваемся переинтерпретацией узкого круга понятий и утверждений, достаточного для написания очередной статьи.

Да и найденный результат - исходный пункт нового воззрения - должен быть достаточно значителен и оригинален, чтобы его следствия охватили заметную сферу. Чем шире эта сфера, чем больший круг философских проблем и решений позволяет переосмыслить ваш результат, тем он значительнее. Ценность философского результата определяется не соответствием его фактам или научным данным, а его потенциальной способностью придавать новый смысл понятиям, вещам, явлениям и показывать их в новом, необычном свете. Очень значительный результат дает возможность по-новому взглянуть на все, на весь мир. Один из недавних примеров - философия К.Поппера, выросшая из идеи фальсифицируемости.

г) Отсюда вытекает, между прочим, что современная специализация в философии - свидетельство бедности получаемых результатов и, быть может, ограниченности умственных средств. В самом деле, если вы получили результат, способный послужить исходным пунктом для переосмысления значительной части философских понятий и проблем, и у вас есть силы для осуществления такого переосмысления, то вы смело перешагнете границы сложившихся специальностей и областей.

д) И последнее, психологическое, наблюдение. После того как решение найдено, философ перестает читать работы по той теме, которая еще недавно поглощала все его внимание. Теперь он читает литературу по смежным проблемам, по близким сферам философии, на которые стремится распространить найденную точку зрения.

Со временем философ, по-видимому, совсем перестает читать философскую литературу. Зачем ему она? Он - гуру: он все знает, может дать ответ на любой философский вопрос, он только учит. С коллегами он почти не разговаривает на философские темы: что могут они сказать ему? Но охотно беседует с молодежью или с представителями других профессий. Пишет почти исключительно вторичные работы, повторяя, разъясняя, комментируя себя.

Восприятие результатов исследования. Итак, исследование завершено, результат получен и развит. Пора выносить его на суд публики.

Какую цель преследует философ, обнародуя результаты своих размышлений? Основная и, если судить по большому счету, единственная цель - навязать свое видение мира или решение отдельной проблемы другим людям. Однако в зависимости от темперамента и самооценки философ может ставить более скромные цели - привлечь интерес к своему подходу, ввести в оборот еще одно из множества альтернативных решений и т.д.

Для достижения этих целей у философа имеется лишь одно средство - красота, стройность, последовательность изложения. Поэтому он ссылается на данные науки, апеллирует к материальным интересам, прибегает к логике или к эмоциональному, приподнятому стилю изложения и т.п. История философии свидетельствует о том, что крупные мыслители обычно заботились о литературной форме своих сочинений. Современный упадок интереса к форме философских работ - еще одно свидетельство бедности получаемых результатов (если отвлечься от дурного влияния позитивизма в этом отношении). Если вы придумали что-то новое и искренне верите, что это новое нужно, полезно, прекрасно, то вы постараетесь преподнести свои идеи в хорошей упаковке, постараетесь изложить их так, чтобы читатель поверил вам. Если же вас интересует только выполнение плана, то что вам Гекуба?

Какого же приема может ждать философская работа, содержащая новый результат? Если иметь в виду философское сообщество, то можно высказать следующее общее утверждение: чем ближе философу тема вашей работы, тем более критичным будет его отношение к ней.

Из истории философии мы знаем, как резко и непримиримо относятся философы к своим непосредственным предшественникам, которым они больше всего обязаны. Те философы, интересы которых далеки от области вашего исследования, отнесутся к вашему результату более снисходительно, хотя эта снисходительность - чаще всего плод равнодушия. Таким образом, философ не может ждать признания со стороны коллег: тот, кто способен понять и оценить оригинальность и важность вашей работы, будет с пристрастием критиковать ee; тот же, кто отнесется к ней со снисходительной доброжелательностью, обычно просто не в состоянии понять и по достоинству оценить ее.

Из сказанного можно сделать вывод о том, что философ создает свои работы не для коллег-философов, а для широкого круга людей, питающих непрофессиональный интерес к философским проблемам. Именно такие люди способны согласиться с его решением проблемы, принять его видение мира. Оценка же философского сочинения со стороны коллег-философов для автора в значительной мере безразлична. В этом отношении философия гораздо больше похожа на искусство, чем на науку,


О Специфике Философии

Ну хорошо, скажет утомленный этими рассуждениями читатель, пусть философия не наука, что из этого? Не лучше ли нам, философам, быть ближе к науке, подражать ей в решениях проблем, набираться у нее ума-разума, а не бежать от нее в безвоздушную сферу ненаучных спекуляций?

Может быть, и лучше. Но сейчас, когда нам нужно вывести марксистскую философию из летаргического сна, поднять ее на уровень современных требований, важно осознать специфику этой особой сферы духовной деятельности. Слишком долго нам под видом единственно верного и подлинно научного учения преподносили определенную концепцию марксистской философии, восходящую к Г.В.Плеханову и канонизированную в "Кратком курсе истории ВКП(б)". Объявив марксистскую философию научной, ее вырвали из живого, изменяющегося потока мировой философской мысли, оборвали ее связи с иными философскими течениями и с самой жизнью. Вместе с культом Сталина складывался и культ определенной, весьма упрощенной и прямолинейной системы марксистской философии.

Как раз в связи с этим в 30-е годы В.И.Вернадский писал: "Попытки создания единой философии, для всех обязательной, давно отошли в область прошлого. Попытки ее возрождения, которые делаются в нашем социалистическом государстве созданием официальной, всем обязательной диалектической философии материализма, учитывая быстрый и глубокий ход научного знания, обречены. Едва ли можно сомневаться сейчас после 20-летней давности, что сама жизнь без всякой борьбы ярко выявляет их эфемерное значение"11. Увы, Владимир Иванович не мог себе представить, что во имя идеологических догм можно уничтожить саму жизнь, если она не хочет подчиниться этим догмам...

Философия - не наука, это - как все мы опять-таки признаем - мировоззрение, т.е. система взглядов на мир, на общество на свое место в этом мире и обществе. Характерной же чертой мировоззрения является то, что наряду с некоторым представлением о мире оно включает в себя еще и отношение к этому миру, его оценку с позиции некоторых идеалов. Причем это оценочное отношение пронизывает все мировоззренческие представления и даже в значительной мере детерминирует их. Именно поэтому утверждения философии, даже если они имеют вид описаний, носят двойственный - дескриптивно-оценочный - характер. В научном знании нет оценочного элемента, оно представляет собой чистое описание. Мы утверждаем, что Луна - спутник Земли или что при нормальном давлении вода кипит при 100°C, не думая при этом, хорошо это или плохо, добро это или зло, нравится нам это или не нравится12. Однако когда что-то говорит о мире философ, он всегда выражает свое отношение к миру, он всегда оценивает его.

Мировоззренческие отношения и оценки всегда субъективны - они определяются особенностями носителя мировоззрения, его местом в обществе, его интересами и т.п. Следовательно, философия всегда носит личностный характер. Научное знание безлично и интерсубъективно, философия - субъективна и личностна. Если два человека различаются чертами характера, местом в обществе, воспитанием, интересами, отношением к миру и обществу - они будут иметь разные мировоззрения, следовательно, окажутся сторонниками разных философских направлений, если попытаются выразить свое мировоззрение в систематической и явной форме.

В науке результат носит, в общем, безличный характер. В нем, как правило, не остается никаких следов личности того, кто получил результат. И хотя законы науки часто носят имена открывших их ученых, это - лишь дань уважения и признательности потомков. Но никто сейчас не будет изучать, скажем, оптику по трудам Гюйгенса, Ньютона, Френеля или Юнга, она гораздо лучше, полнее, точнее изложена в современном учебнике.

На философском же труде всегда лежит отпечаток личности философа, устраните этот отпечаток - и вы уничтожите сам труд, поэтому никакое переложение не заменит чтения оригинала. В этом отношении философия близка искусству. Например, очень многие писали у нас о Великой Отечественной войне, но Некрасов писал о ней не так, как Бабаевский, а Симонов - не так, как Твардовский или Астафьев, и т.д. Многие художники писали обнаженную натуру, но уберите из мировой живописи "Купальщицу" Ренуара или "Венеру" Боттичелли - и никакие копии и описания не возместят потери. Так же обстоит дело и в философии. Никто не напишет второй раз "Диалогов" Платона, "Творческой эволюции" Бергсона, "Трех разговоров" Беркли или "Наука логики" Гегеля.

Отсюда следует, что каждый философ основную свою задачу должен видеть в том, чтобы ясно выразить свое личное мировоззрение, и организация философских исследований должна быть подчинена реализации именно этой цели. Не повторение известных тривиальностей, не поиск общезначимых истин, а формирование и выражение своего личного взгляда на мир, своего личного отношения к миру - вот высший долг философа. И отпечаток неповторимой личности на философском труде - тот отпечаток, который так легко и уже привычно стирают наши обсуждения и редакционные поправки, с тем чтобы сделать философское произведение наукообразным и, следовательно, безликим, именно он-то и представляет собой главную ценность философского труда.

Миллионы людей живут и работают, порабощенные суетой повседневности, и у них нет ни возможности, ни сил для того, чтобы осознать принципы своего мировоззрения и сформулировать их в ясном виде. Это иногда делают писатели, ученые, но это - профессиональное дело философа. Философ должен сознательно выработать и выразить свое видение мира, свое отношение к миру, свою оценку мира и общества.

Поскольку он живет в определенную эпоху и в определенном обществе, в своих философских воззрениях он неизбежно выразит мировоззрение определенных социальных слоев и групп - тех людей, которые близки ему по своему видению мира. И история нам показывает, что практически каждая значительная философская система отобразила в себе отдельные характерные особенности мировоззрения своей эпохи. Если же философ некритически принимает навязываемую ему философскую систему, то его деятельность не только бесполезна, но даже социально вредна. Уж лучше бы ему выращивать турнепс!

Множественность философских систем, идей, взглядов - не признак кризиса или разложения, как мы привыкли считать, а, напротив, свидетельство того, что философы хорошо делают свое профессиональное дело - создают системы мировоззрения, выражающие умонастроение и мировосприятие все большего числа различных социальных групп. Для нас же разнообразие идей и мнений особенно важно сейчас, когда общество нуждается в широком спектре разнообразных моделей и целей последующего развития, чтобы иметь возможность выбрать наилучшую и наиболее подходящую для нашей страны.

Вместе с тем отсюда следует, что нельзя ставить человеку в вину его философское мировоззрение. Оно определяется многими факторами, главными из которых являются индивидуальные особенности человека, его воспитание, место в обществе и т.п. Все это часто не зависит от человека, как не зависит от него его рост или цвет волос.

И как бессмысленно преследовать человека за то, что он брюнет, скажем, а не блондин, точно так же бессмысленно обвинять его в том, что он идеалист, а не материалист, позитивист, а не экзистенциалист, христианин, а не м мусульманин. Это кажется вполне тривиальным, но как часто свое отвращение к каким-то идеям и взглядам мы переносим на сторонников этих взглядов! Понимание того, что философские системы дают не разные описания действительности, из которых лишь одно может быть истинным, а все остальные - ложны, но выражают разные отношения к миру разных людей, служит основой терпимости - той терпимости, которую мы так привыкли презирать и поносить.

И в заключение - вопрос, который давно уже просится на язык. Хорошо, могут мне сказать, пусть утверждения философии не истинны и не ложны, пусть они лежат вне науки. Но ведь это справедливо и для ваших собственных утверждений! Как же к ним тогда относиться, если они не освящены авторитетом научной истины? А как хотите. Как философ я не претендую на выражение научной истины. Нравятся вам те рассуждения, которые вы только что прочитали? Соответствуют ли они вашим представлениям о философии, о науке, об истине?

Если - да, если они убеждают вас, то вы можете верить в то, что они истинны. Если же прочитанные рассуждения вызывают в вас чувство протеста или даже отвращения, отбросьте их, не задумываясь о том, истинны они или ложны. Женщины на полотнах Модильяни - кирпично-красные и с перекошенными глазами. Но если человеку нравится живопись Модильяни, бессмысленно доказывать ему, что таких женщин в природе нет, что такого рода живопись искажает реальность. "При чем здесь реальность?" - спросит он.

В самом деле, при чем?


Ссылки и Примечания
  1. Диалектический матерериализм // Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С.159.
  2. Алексеев П.В., Панин А.В. Диалектический материализм. М., 1987. С.12.
  3. Некоторье с зтим не согласятся и укажут на истины, открываемые Святым Писанием или личным мистическим опытом. Ясно, однако, что такого рода истины совершенно отличны от научных или повседневных истин, о которьх здесь идет речь.
  4. Вернадский В.И. Философские мысли натуралиста М., 1988. С.308.
  5. Carnap R. Uberwindung der Metaphysik durch logische Analyse der Sprache // Erkenntnis. 1931. Bd. 2.
  6. См.: Три точки зрения на человеческое познание // Поппер К.Р. Логика и рост научного знания. М., 1983. С.320.
  7. Вернадский В.И. Философские мысли натуралиста. С.305. Редакторы сопроводили это высказывание В.И.Вернадского следующим любопытным комментарием: "Имеются в виду течения идеалистической и метафизической мысли, которые именно в силу ложности своих исходных положений не могут содержать общеобязательных истин". Но если исходные положения "идеалистической и метафизической мысли" признаются ложными, то "диалектико-млтериалистические мысли", по-видимому, нужно считать истинными. Вот так мы и приходим вновь к "единственно верному" учению.
  8. Вернадский В.И. Философские мысли натуралиста М., 1988. С.313.
  9. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.21. С.316. Любопытно, что к этому времеии логика уже широко использовала математические метсды и стремительно отрывалась от философии. Таким образом, знай об этом Энгельс, он ограничил бы сферу философии одной лишь диалектикой.
  10. См.: Адамар Ж. Исследование психологии процесса изобретения в области математики. М., 1970.
  11. Вернадский В.И. Философские мысли натуралиста М., 1988. С.108-109.
  12. Строго говоря, это не совсем верно, В последнее время начинает выясняться, что оценки проникают даже в научные описания (см.: Ивин А.А.Ценности в научном познании // Логика научного познания. М., 1987). Однако ценности науки существенно отличаются от ценностей философии, поэтому их включенность в научное знание не затрагивает приведенных выше рассуждений.

Комментарии  

#1 В.А. Проскурнин 11.06.2010 00:07
Очень интересно написано!

Если позволите, добавлю и свои "5 копеек", которые не так давно выкладывал перед одной молодежной интернет-аудиторией.

1. Итак. Начнем с того - "наука - не наука". О какой науке идет речь? О естественной? Это был бы очень точный и правильный вопрос (кстати, очень редкий).

Образцы таковой задавались в первую очередь Галилеем. Причем, а могло все и позже начаться, и в каких-то других формах, если бы не один странный типчик - Томазо Кампанелла. Сидя чуть ли не всю жизнь в тюрьмах, он сумел управлять(!) много лет Италией (тогда еще, правда, не совсем Италией), сталкивая лбами графьев и епископов. И ход работе Галилея дал именно он, уговорив того переписать свой первый труд в виде диалога (тем самым запустив и обеспечив ПОНИМАНИЕ!). Благодаря этому совету Галилей (кстати, неблагодарный, редиска!) остался жив, а мы имеем его работы как образцы естественной науки.

Итак, что нужно для того, чтобы судить: есть естественная наука - нет таковой? Нужен а) естественный объект, нужны б) модели и нужен в) эксперимент (это - сверхупрощенно, но пока вполне достаточно).

Смотрим на философию:
- естественный объект есть? - нет,
- модели (хотя и непонятно чего) есть? - нет,
- эксперимент есть? - странно, да? но тоже - нет.

Да что ж такое! Как же так? Да вот так!

А теперь спросим сами себя: а на фига, извините, ей быть наукой?

А-а-а-а! Оказывается, всё дело в ПРЕСТИЖЕ! Мало кто знает, а я, по рассеянности, потерял эти сведения - два или три англичанина еще в XIX-м, если не вру, веке устроили настоящий PR науке. Отчего и немерянно вырос престиж до того ничего не стоящего ковыряния в разных опилках, стекляшках, железяках...

Часто в качестве абсолютного(?!?) довода в пользу того, что философия, да и всё прочее, - ого-го какая наука, приводят список "наук" по перечню ВАК. А как же - такой авторитет!

Что? Вы до сих пор не смеетесь? Почему? Тогда еще повеселю, сказав, что и математика тоже не проходит в науки по указанным выше параметрам. Разве что в ней можно найти в огромных количествах то, что почему-то называют "моделями", не вдумываясь, а действительно ли это так. Не будем сейчас это прояснять, главное, что сразу дает основание вычеркнуть ее из состава естественных наук, это то, что у нее нет естественного объекта. Всё! Этого вполне достаточно.

Что же она такое есть? А что, разве мало будет, если сказать, что... кстати, а ведь нет одной-единственной математики, есть много-много РАЗНЫХ математических систем. Ну, и чем, скажите, это не ОПЕРАЦИОННЫЕ СИСТЕМЫ или ЯЗЫКИ? Что, у таковых меньшая престижность должна быть? И почему всё нужно мерить престижностью? Плохо разве, если математику считать особой деятельностью конструирования (операционных систем и языков)?

2. Идем дальше. А куда девать, допустим, историю, филологию, эстетику? Науки?

Стоп. А почему для того, чтобы считать что-то наукой, нужно сопоставлять только с образцом естественной науки? Может, есть какие-то основания считать, что кроме естественных есть и другие - гуманитарные, например, социальные?.. Тем более, если упор делать на характерный для науки процесс - исследование, а не какой-то сторонний объект; а вдруг, его вообще нет? Эй, откликнитесь, какой там естественный объект в математике? А вот исследования там встречаются очень даже широко.

3. Возвращаясь к исходному пункту - философии, скажем, что, безусловно, в философии также есть масса исследований. Но кроме них существует и конструирование, например, метафизических систем, конструирование различного рода систем обоснования, систем оснований, например, для логики или для области права. Поэтому однозначный ответ на вопрос, наука она или что другое, давать не очень разумно. Тем более - смешивая всё в кучу. Почему бы не брать КОНКРЕТНЫЙ труд (только серьезного автора) и смотреть, какие типы деятельности и в какой комбинации автор использовал для решения поставленых перед собой задачек?

Кстати, а философия-то оказалась бессильной в вопросе "что есть наука - не наука". Что-то к ней постоянно пристраивается эдакое неопознанное для решения подобного рода проблем...

4. И, наконец, для интересующихся можно сослаться на уже старенький сборничек, в котором собраны труды советских методологов как раз по теме, а что же такое наука: Проблемы исследования структуры науки. Новосибирск, 1967. (А хорошо бы его оцифровать, например, в формате *.djvu!)

Цитировать

Рекомендуем прочитать