Айер

АЙЕР (Ауег) Алфред Джулс (1910—1989) — бри­танский философ и логик, представитель логического неопозитивизма. Получил образование в Итоне и Крайст-Чёрч-колледже Оксфордского университета. Окончив обучение в 1932, А. отправился в Вену, где по­знакомился с новой формой позитивизма, которая разра­батывалась "Венским кружком". С 1933 — лектор в Крайст-Чёрч-колледже. Профессор Лондонского (1946—1959) и Оксфордского (1959—1978) университе­тов. В 1952 избран членом Британской академии, в 1959 получил звание заслуженного профессора, в 1970 возве­ден в рыцарское достоинство.

Основные сочинения: "Язык, истина и логика" (1936), "Основания эмпириче­ского знания" (1940), "Проблема знания" (1956), "Поня­тие личности и другие эссе" (1963), "Человек как пред­мет научного исследования" (1964), "Бертран Рассел: философ века" (1967), "Происхождение прагматизма" (1968), "Рассел и Мур: наследие аналитической филосо­фии" (1971), "Центральные вопросы философии" (1973), "Философия в 20 веке" (1983), "Свобода и мо­раль и другие эссе" (1984), "Витгенштейн" (1985) и др. В 1977 и 1984 вышли в свет два тома автобиографии А.: "Часть моей жизни" и "Вторая половина жизни".

Фило­софские взгляды А. сформировались под воздействием Рассела, Мура и Венского кружка, членом которого он был. В работе "Язык, истина и логика" А. дал классиче­ское феноменалистское изложение доктрины логическо­го позитивизма, которую стремился приспособить к тра­диции британского эмпиризма. Предложения логики и математики считал аналитическими (априорными) и от­делял от синтетических (эмпирических) предложений естествознания. Главную задачу видел в элиминации "метафизики", т.е. традиционных философских про­блем и мировоззренческих вопросов.

По А., философия не в состоянии конкурировать с естествознанием, ибо не располагает спекулятивными истинами, сопоставимы­ми с научными гипотезами. Вопросы философии науки А. сводил к логическому анализу и реконструкции язы­ка последней вкупе с переводом соответствующих поня­тий в систему логически ясной и непротиворечивой тер­минологии. Объяснение значения какого-либо эмпири­ческого высказывания сводимо, согласно воззрениям А., к его перефразированию посредством соответствующе­го контекстуального (денотативного либо экстенсио­нального плана) определения так, чтобы стала достижи­мой его проверка в терминах чувственного опыта. По мысли А., "философ не интересуется непосредственно физическими свойствами вещей. Он имеет дело только с тем способом, каким мы говорим о них... Философия есть отдел логики, ибо... характерная черта чисто логи­ческого исследования состоит в том, что оно имеет дело с формальными следствиями наших определений, а не с эмпирическими фактами". Предложения "метафизики" для А. "научно-неосмысленны", поскольку не являются ни логическими тавтологиями, ни эмпирическими гипо­тезами, представляя собой следствия логических и лингвистических ошибок. Претензии философии на ге­нерирование метафизических истин должны быть от­вергнуты. По мнению А., в избавлении от "метафизиче­ских" суждений нет ничего страшного: "безмозглому высокомерию не место в философии". При этом фило­софия, по А., никогда не должна заниматься "разбиени­ем" объектов Вселенной на элементарные, атомарные сущности: допущение существования последних — ме­тафизическая чепуха. Философский анализ суть анализ лингвистический. Согласно А., "мы можем определить метафизическое предложение как предложение, которое имеет назначением выразить подлинное высказывание, но на деле не выражает ни тавтологии, ни эмпирической гипотезы. Поскольку же тавтологии и эмпирические ги­потезы образуют весь класс значимых высказываний, мы вправе заключить, что все метафизические утверж­дения бессмысленны". По версии А., аналитичный ста­тус философских высказываний снимает как таковую проблему существования разнообразных философских направлений и сопряженное с ним наличие философ­ских споров.

В книге "Основания эмпирического зна­ния" А. отвергал версию британских эмпиристов, со­гласно которой выражения "чувственное данное", "идея" и т.п. являют собой некие "имена объектов", чьи свойства аналогичны свойствам иных объектов. Отсюда и некорректность проблемы: обладают ли чувственные данные свойствами, которые мы не воспринимаем? С точки зрения А., поскольку мы можем здраво и непроти­воречиво судить о мире и на языке "материальных объ­ектов", и на языке "чувственных данных", нам достаточ­но установить, какой язык с большей легкостью слетает с наших губ. По формулировке А., феноменализм пред­полагает следующее: повседневные предложения о ма­териальных объектах можно перевести в предложения, отсылающие исключительно к чувственным данным, в разряд последних входят и гипотетические предложе­ния вида "если бы я сделал то-то и то-то, я бы имел та­кие-то чувственные данные". Мы вправе считать, что утверждения о чувственных данных никогда не могут "точно определить" материальный объект; в итоге мы не в состоянии разложить предложение о материальном объекте на множество предложений о чувственных дан­ных. А. активно использовал метод лингвистического анализа выражений естественного языка, ибо, по его мнению, позитивная функция философии сводима к дисциплинарному анализу "категориальных понятий". Главное в анализе языка, по мысли А., — устранение двусмысленных символов, тождественных по своей уст­ной или письменной форме, но имеющих различный смысл. (Ср.: предложения "он /есть/ хозяин дома" и "со­бака /есть/ млекопитающее" включают связку "есть", обладающую в первом случае смыслом эквивалентности, а во втором — смыслом включения в класс.) В отли­чие от аналогичных рассуждений Рассела, А. идет да­лее: по его мнению, поскольку символ не есть система знаков, т.к. знаки не являются частью символа, постоль­ку символы суть некие логические конструкции, состав­ленные из чувственных содержаний.

Символизм А. ос­новывался, таким образом, на допущении существова­ния вещей (особенного) и их свойств и отношений, ко­торые могут принадлежать также и классам вещей. (Так, по А., британское общество — логическая конструкция из индивидов, стул — логическая конструкция из опре­деленного количества "чувственных содержаний" и т.д.) При этом, согласно утверждению А., словесные конвен­ции, равно как и язык, неизбывно выступают пределами человеческого познания: немыслимо когда-либо "цели­ком выйти за рамки языка и с этой выгодной позиции рассматривать мир для того, чтобы понять, какая систе­ма лучше всего описывает его". В то же время сам А. от­давал явное предпочтение так называемому феноменалистическому языку, базирующемуся на терминологи­ческих рядах, сопряженных с "чувственными данными" (sense-data). Разграничение же "чувственных данных" и материальных объектов, по А., — удел языка, а не фак­та. Согласно схеме А., предложение "А воспринимает вещь М, имеющую свойство X", должно быть транс­формировано в форму "А воспринимает чувственное данное С, которое имеет свойство X и принадлежит М". С точки зрения А., "критерием, по которому мы опреде­ляем, что материальная вещь существует, состоит в ис­тинности различных гипотетических высказываний, ут­верждающих, что если будут выполнены определенные условия, то мы воспримем ее"; физические тела тем са­мым определяются А. как "постоянная возможность ощущений". Тем более, по утверждению А., "...в то вре­мя как ситуация, которая непосредственно устанавлива­ет существование чувственных данных, осуществляет это решающим образом, нет таких ситуаций, которые могли бы решающим образом установить существова­ние материальной вещи".

В отличие от Карнапа, видев­шего истинность предложения в формальной возможно­сти его включения в данную систему языка, А. утверж­дал, что неинтерпретированная совокупность высказы­ваний может стать языком лишь в том случае, когда "по меньшей мере некоторые из выражений, которые она со­держит, приобрели значение. А это осуществляется с помощью метода остенсивного определения (ostensive definition), т.е. путем корреляции этих выражений не с другими выражениями, но с тем, что действительно на­блюдается". В центре внимания раннего А. попала так­же концепция "сильной" и "слабой" (вероятностной) ве­рификации: "высказывание считается верифицируемым в сильном смысле термина только и если только его истинность может быть решающим образом установлена на опыте. Но оно верифицируемо в слабом смысле, если опыт может сделать его вероятным". Его (как и позже) особенно беспокоила проблема — что же подлежит ве­рификации. В предисловии ко второму изданию "Языка, истины и логики" (1946) — под воздействием критики — А. стал трактовать принцип верификации как чисто методологическое требование установления осмыслен­ности предложений. А. поддержал введение семантиче­ского определения истины в принцип верификации (ут­верждение истинности положения в метафизике эквива­лентно факту принятия этого предложения в предмет­ном языке). Тем самым верификация в "слабом" смысле выступала как допустимость операции написания пред­ложения, заменяющей чувственную верификацию опе­рациями фиксации предложения. (По А., "признаком подлинного фактического высказывания является не то, что оно должно быть эквивалентно некоторому опытно­му высказыванию или какому-либо конечному числу опытных высказываний, но просто то, что из него, в конъюнкции с определенными иными посылками, мо­гут быть выведены некоторые опытные высказывания, не дедуцируемые из одних только этих иных посылок".)

А. предложил собственную вероятностную (косвенную) модель верификации, основанную на двух утверждени­ях: 1) предложение в конъюнкции с некоторыми други­ми посылками должно быть верифицируемо хотя бы в одном утверждении, не дедуцируемом непосредственно из одной из посылок; 2) эти посылки не должны вклю­чать в себя какое-либо утверждение, которое не было бы ни аналитическим, ни непосредственно проверяемым, ни способным к независимому его установлению в каче­стве непосредственно верифицируемого. Фактически эта "поправка" А. была равнозначна отказу от классиче­ской редукционистской схемы верификации и переходу к гипотетико-дедуктивной концепции построения науч­ного знания. Последняя предполагала выдвижение ги­потез с последующим подтверждением их через эмпи­рически проверяемые следствия (т.е. было снято требо­вание возможности сведения теории к эмпирическому базису науки). В общем плане А. ввел третьего кандида­та на "верификацию" — "утверждение" (в дополнение к "предложению" и "высказыванию"). По его схеме "предложение" суть грамматически значимый набор слов; "утверждение" суть то, что такие наборы выража­ют; "высказывание" — подкласс, содержащий только "утверждения", выраженные "строго осмысленными" предложениями. По А., тем самым, "высказывание" как таковое не может быть "бессмысленным". Только пред­ложения являются "строго осмысленными". Только "ут­верждения", таким образом, подлежат верификации. В издании "Проблема познания" А. рассматривал особенности восприятия, памяти, тождества личности, воз­можности познания "других сознаний", а физические объекты трактовал как логические конструкции из "чув­ственных данных". Объектом полемики в этой работе выступил для А. скептицизм. А. отказался от признания существования "базисных высказываний", т.е. оконча­тельных верификаторов, неподверженных переосмыс­лению (его позиция вплоть до 1946). Он был вынужден констатировать, что "программа феноменализма не мо­жет быть выполнена. Утверждения о физических объек­тах непереводимы в общем и целом в утверждения о чувственных данных... Прежде допускалось, что, по­скольку утверждения о физических объектах могут быть верифицированы или фальсифицированы только с помощью чувственных данных, они должны быть как-то сводимы к утверждениям о чувственных данных. Сделать такое допущение естественно, но сейчас я ду­маю, что оно ложно. Здесь налицо параллель с научны­ми теориями, которые относятся к таким вещам, как ато­марные частицы... Наличную стоимость таких теорий следует искать в утверждениях более низкого уровня, от истинности или ложности которых зависит их ценность; в то же время утверждения такой теории — это не про­сто иная формулировка этих утверждений более низко­го уровня... утверждения о физических объектах теоре­тичны относительно утверждений о чувственных дан­ных. Отношения между ними не строго дедуктивны; сказать же, что они индуктивны — значит оставить их точную природу подлежащей объяснению". (А. полагал проблему индукции псевдопроблемой.)

В работе "Цент­ральные вопросы философии" А. квалифицирует свою философию как "усовершенствованный реализм", при­чем приверженность последнему он объясняет как ре­зультат выбора с точки зрения "удобства". Обращая вни­мание на разнообразие феноменов языка и их способов употребления, А. отвергал идею о необходимости логи­ческой формализации и унификации языковых выраже­ний. (По А., знать — это не просто быть уверенным, а иметь "право быть уверенным" на основании фактов.) А. также известен как один из основателей доктрины эмотивизма, отрицающей научную значимость утверж­дений теоретической и нормативной этики. Осмыслен­ность признавалась им только за утверждениями описа­тельной этики (фиксация фактов реального поведения в конкретных социокультурных операциях). Теоретичес­кая же этика, по А., конвенциональна, а нормативная этика есть дедукция из нее. Однако, согласно А., главное в нормативной этике то, что она служит средством воз­действия на поведение людей через навязывание им со­ответствующих воззрений. По мнению А., мировоззре­ние неопозитивизма исключает саму возможность рели­гиозного знания в контексте "нашей трактовки метафизики". Хотя, согласно А., поскольку "утверждение, что Бог существует, является бессмысленным, то и утверж­дение атеиста, что Бога нет, равно бессмысленно, ибо осмысленно противоречить можно только осмысленно­му высказыванию". В целом "линия А." в логическом позитивизме (известный отход к эпистемологии, близ­кой британскому эмпиризму) не совпадала с соответст­вующей "линией Карнапа", ориентировавшегося на ре­алистическое объяснение восприятия и физикалистскую трактовку сознания. (См. Карнап, Венский кру­жок.)

Рекомендуем прочитать